— Чертовку я нынешней весной видала, — сказала бабушка Малинкина. — Собираю мед у Дальнего озера. Сидит. Черные свои волосы золотым гребнем чешет. Молоденькая! А глазищи грустные: друга, видно, нет. Одиноко.

— Ну, какого‑нибудь охотничка приманит! — хохотнула Любовь Тьмутараканьевна.

— Чертовки‑то, слышала я, однолюбы. А охотник нынче наезжий, городской. Не затем ездят, чтоб душой отдохнуть, а затем, чтоб водки под кустом выпить… Нешто чертовки этого не понимают?..

И тут все бабушки вдруг поглядели на Настю Никитичну.

— Может, поучиться чему хочешь? Травки какой не надо?

— Как все интересно! — улыбнулась Настя Никитична.

— Одолень–травы, может, тебе достать или петушиное яйцо? — спросила Мудреевна.

— Ну что вы! У меня все есть: платье красивое, книги, школа мне понравилась и дети ваши понравились. Я на речке их видела.

— Надоели мы тебе, болтаючи, — сказала Любовь Тьмутараканьевна, выглядывая в окно. — Синеет. Ступай, девушка, в клуб, к молодым.

— Верно, верно! — подхватили старушки, и Настя Никитична послушалась.

Молодежь сидела на стульях вдоль стен. Товарищ Федорова, отчаянно двигая одной ногой и размахивая одной рукой, танцевала наисовременнейший танец «Уй–уй, утаки–утаки».

Лицо ее пылало, глаза горели гневом. Взмокнув, она подбежала к магнитофону и выключила запись.

— Это, товарищи, ужасно! — пояснила она идейное содержание танца. — Если прежние западные танцы опирались на традицию негритянского народного искусства, потому мы и танцевали кое‑что, то «Уй–уй, утаки–утаки» полная деградация, полный отрыв от действительности. Товарищи, танцуем проверенное временем — «Летка–енка»!

Парни и девушки, вполне обычные, ничего в них кипрей–полыханского Настя Никитична не углядела, вышли на середину зала, встали друг за другом и добросовестно запрыгали.

— Вот так и работаем! — сказала товарищ Федорова, подходя.