Настя Никитична шла с певуньями в ногу, притихнув, как неумелая квакушечка. Слезы стояли у горла. Она радовалась, что девушки поют самозабвенно, не тревожат ее, молчащую, не видят ее непутевых, все же пролившихся слез. Ей показалось, что она вернулась из дальнего путешествия на родную землю, к родным людям…

Околицей вышли к большому, погруженному во тьму дому. Верунька оставила Настю Никитичну, побежала куда‑то, цепочка рассыпалась.

— Ключ на месте! — раздался голос Веруньки.

Дверь в дом отворилась.

В горнице пахло мытыми полами и восковыми свечами. Под потолком жеманилась затейливая люстра в пять рожков, но девушки, как и их бабушки, жгли свечи.

Рассаживались на лавках вдоль стен — занимали место — и стайками убегали на другую половину дома.

— Никогда, говоришь, не была на посиделках? — спросила шепотом Верунька.

— Не была. Спасибо, что взяли.

Верунька поглядела на Настю Никитичну, оценивая, и осталась довольна.

— Ты пригожая. Тебя сразу полюбят. Да уж и полюбили, видно.

— Илья Муромец, что ли? — засмеялась глазами Настя Никитична.

— Какой Илья? Финист.

— Это большой такой? Который танцевал плохо?

— Подожди! — сказала Верунька обиженно. — Ты сейчас поглядишь, как он танцует.

— Феникс ясное солнышко? — удивилась Настя Никитична.

— Финист! — поправила Верунька и немножко отвернулась.

— А почему Федорова на посиделки не ходит?

— А это для нее пережиток! Мы ее раз позвали, а больше — ни! — Верунька вопросительно и не без вызова поглядела Насте Никитичне в глаза: еще неизвестно, мол, что ты скажешь.

В горницу вернулись девушки, бегавшие на другую половину дома, в сарафанах, в кокошниках, в башмачках. Цветы по подолу сарафанов чистым золотом шиты, жемчугом. На кокошниках узоры выложены, опять же жемчугом.

— Наша очередь! — потянула Верунька Настю Никитичну.

Перебежали через сенцы. На другой половине — потолок низок. Вся горница сундуками заставлена. Девушки из сундуков достают наряды, облачаются.